Эра милосердия

 

Эдуард АСАДОВ

Яшка

 

Учебно-егерский пункт в Мытищах,

В еловой роще, не виден глазу.

И все же долго его не ищут.

Едва лишь спросишь покажут сразу.

 

Еще бы! Ведь там не тихие пташки,

Тут место веселое, даже слишком.

Здесь травят собак на косматого мишку

И на лису глазастого Яшку.

 

Их кормят и держат отнюдь не зря,

На них тренируют охотничьих псов,

Они, как здесь острят егеря,

Учебные шкуры для их зубов!

 

Ночь для Яшки всего дороже:

В сарае тихо, покой и жизнь...

Он может вздремнуть, подкрепиться может,

Он знает, что ночью не потревожат,

А солнце встанет тогда держись!

 

Егерь лапищей Яшку сгребет

И вынесет на заре из сарая,

Туда, где толпа возбужденно ждет

И рвутся собаки, визжа и лая.

 

Брошенный в нору, Яшка сжимается.

Слыша, как рядом, у двух ракит,

Лайки, рыча, на медведя кидаются,

А он, сопя, от них отбивается

И только цепью своей гремит.

 

И все же, все же ему, косолапому,

Полегче. Ведь силища... Отмахнется...

Яшка в глину уперся лапами

И весь подобрался: сейчас начнется.

 

И впрямь: уж галдят, окружая нору,

Мужчины и дамы в плащах и шляпах,

Дети при мамах, дети при папах,

А с ними, лисий учуя запах,

Фоксы и таксы рычащей сворой.

 

Лихие охотники и охотницы,

Ружья-то в руках не державшие даже,

О песьем дипломе сейчас заботятся,

Орут и азартно зонтами машут.

 

Интеллигентные вроде люди!

Ну где же облик ваш человечий?

Поставят четверку, слышатся речи,

Если пес лису покалечит.

А если задушит, пятерка будет!

 

Двадцать собак и хозяев двадцать

Рвутся в азарте и дышат тяжко.

И все они, все они двадцать и двадцать

На одного небольшого Яшку!

 

Собаки? Собаки не виноваты!

Здесь люди... А впрочем, какие люди?!

И Яшка стоит, как стоят солдаты,

Он знает, пощады не жди. Не будет!

 

Одна за другой вползают собаки,

Одна за другой, одна за другой...

И Яшка катается с ними в драке,

Израненный, вновь встречает атаки

И бьется отчаянно, как герой!

 

А сверху, через стеклянную крышу,

Десятки пылающих лиц и глаз,

Как в Древнем Риме, страстями дышат:

Грызи, Меркурий! Смелее! Фас!

 

Ну, кажется, все... Доконали вроде!..

И тут звенящий мальчиший крик:

Не смейте! Хватит! Назад, уроды!

И хохот: Видать, сробел ученик!

 

Егерь Яшкину шею потрогал,

Смыл кровь... Вроде дышит еще молодец!

Предшественник твой протянул немного.

Ты дольше послужишь. Живуч, стервец!

 

День помутневший в овраг сползает,

Небо зажглось светляками ночными,

Они надо всеми равно сияют,

Над добрыми душами и над злыми...

 

Лишь, может, чуть ласковей смотрят туда,

Где в старом сарае, при егерском доме,

Маленький Яшка спит на соломе,

Весь в шрамах от носа и до хвоста.

 

Ночь для Яшки всего дороже:

Он может двигаться, есть, дремать,

Он знает, что ночью не потревожат,

А утро придет, не прийти не может,

Но лучше про утро не вспоминать!

 

Все будет снова и лай и топот,

И деться некуда стой! Дерись!

Пока однажды под свист и гогот

Не оборвется Яшкина жизнь.

 

Сейчас он дремлет, глуша тоску...

Он зверь. А звери не просят пощады...

Я знаю: браниться нельзя, не надо,

Но тут, хоть режьте меня, не могу!

 

И тем, кто забыл гуманность людей,

Кричу я, исполненный острой горечи:

Довольно калечить души детей!

Не смейте мучить животных, сволочи!

 

1968 г.