Утрата

 

Моя и наша путеводная звезда

 

Поминаю и вспоминаю Майю Иосифовну.

 

Выдающаяся фигура в нашем искусствознании и культуре, она соединила эпоху авангарда 20 30-х с предвестием оттепели. Была певцом и тружеником оттепели до последнего шага. Вытягивая зуб за зубом у дракона сталинизма во всех своих трудах, она делала горизонт общественной жизни чище, а культурный слой глубже и богаче.

 

Нашей интеллигенцией еще была не читана Ханна Арендт с ее анализом тоталитарной системы. А основные черты тоталитаризма уже были продуманы и показаны Майей Туровской в блестящем сценарии Обыкновенного фашизма Михаила Ромма.

 

Туровская во всем была первооткрывателем и провозвестником. Кто знал русскую культуру, русский театр и кино глубже, чем она, ученица Абрама Эфроса? Кто еще смог встать наравне с академическими германистами уровня Богатырева, Копелева, Павловой, Михайлова? Наравне  но со своим незаемным именем. Она формулировала интеллектуальные воззрения и нравственные максимы нашего поколения, отнюдь не собираясь быть высокомерным учителем. Ей было достаточно быть другом-современником. Она обладала даром оплодотворения культурной среды влиянием своего неоспоримого авторитета, своей кроткой красоты и такта. Ее статьи о Брехте, Любимове и Эфросе, книги о Бабановой и Тарковском и немецком кино стали классикой.

 

Следующими вершинами Туровской стали ее деятельность критика в Московском наблюдателе и Искусстве кино и огромная по художественным и культурологическим масштабам выставка Москва Берлин Москва середины 90-х годов. Пафосом выставки было явление двух тоталитаризмов обществу ельцинского межвременья (которое и оказалось максимальным всплеском свободы).

 

Мне посчастливилось работать ее сокуратором в разделе театра и кино. Лишь здесь я смог в полной мере оценить Майю Иосифовну как знатока, строителя и мастера воплощения историко-научной концепции. Она была одним из демиургов выставки. В Берлине просто сияла, столкнувшись с конгениальным сценографическим решением Даниэля Либескинда. Острый ум, ирония и самоирония, чувствительная и нежная душа, человеческое благородство делали ее необыкновенно притягательной. Не забуду ее в споре с Ириной Антоновой, которая долго оспаривала одно из ее решений. Решение не вписывалось в тогдашние идеологические рамки. Но Туровская не уступила, несмотря ни на что. Не забуду дни нашей работы в архивах Большого и в Бахрушинском музее. Помню ее дрожащей над фотографиями Михаила Чехова, мхатовских актеров, осматривающих сегментный глобус Пискатора. Уже тогда ее терзали тяжелые головные боли, но она работала и говорила подающему лекарство: Да Бог с вами, я стойкая, не бойтесь, не умру

 

Она подвигла меня на огромный исследовательский проект Верните мне свободу в рамках выставки  собрания расстрельных документов немецких и русских деятелей искусства, жертв сталинского террора. Она была доброй феей, страстным критиком и несравненным помощником в этой и всех последующих работах, щедро растрачивая себя. В 10-х годах Туровская покинула Россию, квартиру у Аэропорта и поселилась в Мюнхене, возле Мариенплатц, выбрав себе квартиру напротив Виктуалинен маркт. Там в юности герой ее книги, молодой Брехт, с гитарой в руках подпевал социальному комику Карлу Валентину.

 

Изменились времена, проекты масштаба роммовского фильма и антитоталитарной выставки в музее Пушкина стали невозможны, да и здоровье стало не то. Но МИ принимала бесконечных посетителей, делилась обретениями и воспоминаниями. Было ли это время тихой работы дома за компьютером, эмиграцией для бывшего внутреннего эмигранта Туровской? Думаю, это было время не увядания, а пространственно перевоплощенной духовной свободы. Майя Иосифовна с удовольствием поменяла бы Мариенплатц на московскую квартирку, будь ее воля и все сопутствующие знаки эпохи над головой.

 

Продолжай нам светить, наша путеводная звезда

 

Владимир Колязин
специально для Новой, Вена,

Новая газета, 11 марта