Мордор

 

Проклятие вторичности

 

Известный актёр Табаков как-то назвал украинскую культуру вторичной и неполноценной (на фоне русской, разумеется). Точнее, он рассуждал об её убогости. Эмоциональная реакция многих людей на эту шовинистическую выходку как-то отодвинула на задний план смысл самого замечания. А зря.

 

Тут есть о чём задуматься. Ясно, что это был выпад по Фрейду; вторичность и неполноценность скорее, свойства нашей русской (не-до-европейской) политической системы. Культуры в широком смысле слова, а не художества в узком значении.

 

Советский опыт (в частности), говорит об этом. Всё, что в родной стране более-менее работало и было качественным, было западного производства. Рывок хвалёной индустриализации 20 30-х годов был невозможен без закупок американских, европейских заводов и технологий. В годы Голодомора на деньги от изъятого зерна власть закупала американскую технику.

 

Студент-приятель в 70-х мне рассказывал, что на тульском оружейном заводе до сих пор стоят станки со свастикой, вывезенные из Германии. Сегодня по производству собственных станков Россия плетётся в хвосте у развитого мира.

 

И так до застойных 70-х, когда мы закупили завод у итальянцев, называя Фиат Жигулями (недолго они продержались на уровне итальянского качества). Другая институтская знакомая, работавшая в юности на новеньком итальянском заводе в период его запуска, с восхищением вспоминала об организации труда и сильно горевала, что с уходом итальянцев вся эта прелесть быстро деградировала.

 

Советская политика годами заключалась в закупках западных товаров в обмен на сырьё (развал СССР уже тогда был делом времени).

 

Это касается и людей. Как хорошо, что Зворыкин уехал И телевиденье там изобрёл, писал Межиров. Те, кто не уехал (как Вавилов или Королёв) загибались в лагерях и шарашках. И если бы не нужда режима в ракетном оружии, никакого Гагарина в космосе бы не было.

 

В конце концов, и легендарный атомный щит был результатом воровства технологий. Славный советский космос развивался исключительно в военных интересах, ради выживания ущербной советской системы.

 

Какую сферу жизни ни возьми, всё работающее, качественное и эффективное было западного происхождения (от техники, заводов, быта, машин, электроники, канадского зерна, до джинсов, моды, музыки и культурных интересов).

 

Всё провальное, гнилое и неэффективное было местного производства, от авторитарной политической системы до рабского труда, репрессий, примитивных технологий и бракованной продукции (при полном отсутствии мотивации к труду).

 

Да и сегодня чудеса прогресса (айфоны и т.д..) попадают в карманы русских мракобесов, путинистов (Милонова, Гундяева или Медведева) совсем не из Сколково или фабрики Софрино. (Православный потолок свечное производство).

 

Мы имеем дело с общим принципом российской культуры (как цивилизации). Она изначально вторична и исторически-зависима, прописавшись на окраинах Западного мира и выживая исключительно за счёт контактов, отношений и торговли с Западом. Без Европы России в нынешних границах (и с нынешним уровнем жизни) давно бы не существовало.

 

В 21 веке и сегодня единственные шансы выживания русского мира связаны с западной демократией и путями модернизации страны по западному типу. Запад по-прежнему спасителен для русской культуры (если от неё, конечно, что-нибудь останется после краха империи).

 

Вместе с тем, всё губительное, смертельное для культуры и неэффективное в России (от авторитаризма до православия, рабства, анти-гуманизма, отношения к людям, жестокости системы, её лжи и фальши), всё, как на подбор до боли родное. Всё, что тянет нас на историческое дно внутренний продукт русского мира.

 

Так было в годы монархии (когда груз нашей особости чуть не похоронил систему, упорно цеплявшуюся за рабство). Так было в советские годы, когда особый путь и изоляция снова чуть не свели нас в могилу. Так продолжается и в годы путинизма, суверенности и прочей политической азиатчины, снова отрезающей Россию от Запада (его традиций, ценностей и культуры развития).

 

Возвращаясь к Табакову, смешно и говорить о какой-то самобытности и ценности русской политической культуры в широком смысле слова.

 

Разве что с художеством, пожалуй, у нас какие-то заслуги (Толстой, Достоевский, Малевич, Шагал и прочие высоты нашего духа). Но следует признать, что даже это плоды протеста и анти-имперства (особенно Толстой), революционного развала российских традиций (искусство 20-х гг.).

 

Взлёты российской духовности были оборотной стороной тирании, системного кризиса и социального загнивания.

 

Точно так же, как запрет на философию и полноценную историческую науку создали мощный социальный запрос на сильную литературу, вобравшую в себя черты социологии, истории и философии. Как верно заметил один из историков, гений результат социального запроса.

 

Сильная русская литература была попыткой компенсации социальной неполноценности и антигуманности российской системы жизни.

 

В ряду очевидных гениев (анти-системных по духу), пожалуй, только Достоевский (имперец и антисемит) получил мировое признание, но не за счёт идеологии (конечно), а благодаря психоанализу. Не православию, а интересу к тёмной сфере комплексов, сомнений и отчаянных вопросов к бытию, не совместимых (разумеется) со скрепами системы.

 

Любимый Достоевским Иов бросал такой же системный вызов основам миропорядка. Какое уж тут православие?

 

Российская художественная культура в целом была анти-системным и протестным явлением. И это тоже результат (обратная сторона) ущербности русского мира, не способного создать эффективной политической системы для развития страны.

 

В глобальном историческом смысле русский мир (с его культурой) оказались аутсайдерами мирового развития. Так что речь идёт о выживании этого мира вообще, не способного к конкуренции, гуманизму и развитию.

 

Ирония истории (о которой я часто вспоминаю) заключается в том, что шанс покончить с судьбой аутсайдера получила как раз Украина, а не Россия. Именно она ближе всего к тому, чтобы расстаться с проклятием вторичности, став частью Европы.

 

С грустью или с радостью следует признать, что у исторических прорывов есть своя логика.

 

Окраины империи более восприимчивы к идеям свободы (таковы ментальные традиции), а империо-образующая нация как раз склонна к консервации имперского статус-кво. Это и есть ментальная разница между нами и украинцами, не потому что нации лучше или хуже, а в силу исторического груза.

 

Украинцам достаточно было выбрать свободу в итоге они не теряли страну-Украину (хотя и платят за свободный выбор до сих пор кровавую цену). Русским придётся расстаться с империей, если они пойдут по тому же пути, и это почти гарантирует им территориальную катастрофу (советский пример у всех на памяти).

 

Проклятие русского мира (и природа его вторичности одновременно) в том, что он кровно связан с судьбой империи. А судьба эта печальна.

 

Отказавшись от имперской матрицы, русский мир (с его культурой) грозит уйти в небытие. Как было с православием, рухнувшим вместе с монархией.

 

Что останется от русской культуры в годы пост-имперской катастрофы? Разве что художество, словесность, философия.. Но не более. Система, не способная к глобальному выживанию, оставляет после себя драму развала и тонны исторической памяти.

 

Туристы и сегодня бродят по руинам Геркуланума, разглядывая давние художества. Которые, действительно, бессмертны. Но жизни на руинах уже нет.

 

Александр Хоц,

Facebook, 27 апреля

 

Перси Биши ШЕЛЛИ

ОЗИМАНДИЯ

 

Сонет
  

Я встретил путника; он шёл из стран далёких
И мне сказал: вдали, где вечность сторожит
Пустыни тишину, среди песков глубоких
Обломок статуи распавшейся лежит.
 

Из полустёртых черт сквозит надменный пламень,
Желанье заставлять весь мир себе служить;
Ваятель опытный вложил в бездушный камень
Те страсти, что могли столетья пережить.
 

И сохранил слова обломок изваянья:
Я Озимандия, я мощный царь царей!
Взгляните на мои великие деянья,
Владыки всех времён, всех стран и всех морей!
 

Кругом нет ничего Глубокое молчанье
Пустыня мёртвая И небеса над ней

 

1817 г.,

перевод с английского К. Бальмонта, 1921 г.